Эта встреча была около трёх лет назад.
Я встретилась с женщиной на вокзале в
Барановичах. Не знаю, почему она села рядом со мной, в то время, как зал
ожидания был полупустой. По опыту знаю, что обычно в таких случаях пассажиры
рассаживаются по всему залу. Тем более, женщина была в явно удручённом
состоянии, вряд ли она намерена была общаться.
Минут двадцать мы сидели молча, каждая
думала о своём.
Через некоторое время у меня зазвонил
телефон: позвонила знакомая, поинтересовалась, где я и чем занимаюсь. Я ответила:
«На вокзале, жду электричку, возвращаюсь из монастыря».
Закончив разговор по телефону, я опять
углубилась в свои размышления.
Через какое-то время, женщина обратилась
ко мне:
- А ваша электричка скоро отправляется?
- Да, скоро, через минут двадцать нужно
будет выходить на перрон.
- А в каком монастыре вы были?
- В Лавришевском.
- А где он находится?
- В Гродненской области.
- А…, я, наверное, слышала о нём, но
никогда там не была. Какое-то время назад по телевизору о нём говорили,
по-моему, даже в новостях. Там батюшка очень активный, верно? Президент его
награждал премией за духовное возрождение. Это этот монастырь?
- Да.
- Вы меня простите, конечно, но, скажите
мне: вот, если я уже ни во что не верю, где найти силы жить?
- Мы все во что-то верим. Вот, если вы не
верите в Бога, то хотя бы в судьбу, в рок, в везение, в случайность, в закон
бумеранга, наверное, же верите, - спросила я.
- Ах, простите, я ошиблась, я неверно подобрала слова... Я верю, что Бог есть, но в моей израненной душе больше нет веры на спасительный просвет.
Та трепетная, живая вера, которая раньше, словно тонкая, но прочная нить, связывала меня с будущим, истлела до самого основания. Раньше, когда я только ступила на спасительную тропу к храму, я так искренно и так наивно верила, что стоит мне с покаянием перечислить грехи на исповеди, с благоговением принять Святое Причастие, а потом с кротостью соблюдать все посты, - то безжалостный вихрь скорбей наконец-то утихнет, отступит перед силой молитвы.
Но теперь... Теперь в моём сердце воцарилась глухая, звенящая пустота. От той былой надежды не осталось даже горького пепла. Она угасла, оставив после себя лишь свинцовую тяжесть безысходности.
Батюшка одного монастыря у меня отнял эту
надежду.
- Что вы говорите? Вы же верующая, православная?
- Да, - ответила она.
- Не знаю, мне повезло, на моём пути встречались только хорошие священники.
- Дело, конечно, совсем не в батюшке, я понимаю. Я знаю, что они все - добрые, каждый из них по-своему прав.
За эти годы я исповедовалась у многих священников. Они все были по-настоящему мудры, их советы были глубокими и поучительными. Я впитывала их речи всем сердцем и старалась исполнять всё с трепетной верой, надеясь на перемены.
Но, моя жизнь, несмотря на все мои усилия и послушание, осталась прежней, очень скорбной.
Так нельзя, конечно, говорить, но я всё же скажу... Бог не смиловался, не отозвался на мой зов, моя скорбная жизнь не изменилась ни на йоту.
В сердце теперь поселилась горькая тяжесть от осознания этого страшного разрыва между словом и делом, между молитвой и реальностью. Я понимаю, что вы хотите сказать, что причина во мне, что моя вера хрупкая...
Женщина заплакала.
- Вы выговоритесь. Иногда чужому человеку
легче излить душу, чем знакомым. Знакомые осудят. Скоро разъедемся в разные
стороны, и вряд ли встретимся. У меня тоже не всё гладко в жизни. Я постараюсь
не осудить вас.
Она немного помолчала, а потом начала свой
рассказ.
«У меня трое детей. Два
сына и дочка. Все в разводе: и сыновья, и дочка. Оба сына пьют, оба сидели в
тюрьме. У одного трое детей, все - от разных жён.
Второго сына, правда, жена через какое-то
время приняла, но не хочет второй раз расписываться с ним. Живут гражданским
браком.
Но, я и за это ей благодарна: хоть
накормлен. Эту невестку я боготворю. Она и на свидания к нему ездила, когда сидел.
Сын после освобождения работает, детей любит, старается помогать жене по дому, но, полноты счастья у них нет: с клеймом же он.
Дочка с ребёнком ушла от мужа. Душа моя кровью обливается, когда я думаю о ней... Моя кровиночка, доченька, с крохотным, беззащитным ребёнком на руках была вынуждена уйти из того гнёздышка, которое они свивали вместе. Они ведь покупали ту квартиру, будучи единым целым, вкладывая в неё все свои общие сбережения, заработанные нелёгким трудом и скреплённые мечтами о будущем.
А теперь она ютится на чужих квадратных метрах, в съёмном углу. И самое горькое, рвущее материнское сердце на части - это её молчание. Она даже не подала на раздел имущества.
Когда я робко спросила почему, её ответ прозвучал тихо и надломленно: «Мама, мне нужно время. Просто дай мне время, чтобы оправиться».
В этих словах столько боли, столько выжженной земли там, где раньше цвела любовь... Ей нужно залечить эти страшные раны, собрать по осколкам свою раздавленную душу и найти силы просто дышать дальше. Квартира, деньги - всё это прах по сравнению с той глубокой, зияющей пустотой, которая осталась у неё внутри после крушения семьи. Всё моё существо кричит от несправедливости, но я вижу эту бездну в её глазах и понимаю: сейчас ей нужен покой, а не суды.
Недавно у меня умер муж. Когда он был
живой, было хоть немного легче. Особого взаимопонимания у нас не было, но за
детей всё-таки он переживал. Как говорят, горе делилось на двоих.
К моим душевным терзаниям добавились физические недуги. К вечной тревоге сердца добавились изнуряющие головные боли, от которых мир плывёт перед глазами. Давление скачет, как обезумевшее, превращая каждый день в пытки.
Я прошла через лучших врачей: кардиологи слушали мой пульс, онкологи искали скрытую угрозу, гастроэнтерологи исследовали мои внутренние органы...
Они искали каждый по своему профилю причину, разрушающую мою жизнь, но так и не нашли ничего конкретного, оставив меня один на один с этой мучительной, неопознанной хворью.
Но самое страшное заключается в другом. Жить с телесными недугами - это крест, тяжкий, но посильный. Моя душа болит неизмеримо сильнее.
Эта глубокая, саднящая рана внутри горит куда яростнее, чем любая физическая боль, отравляя само существование и делая мою жизнь серой и безнадежной.
Тело стонет от боли, а душа обливается беззвучными слезами.
Моя главная скорбь живёт не в сердце, не в голове и не в желудке, она осела там, где раньше жила надежда.
По монастырям я тоже много ездила, ещё в советское
время начала. В то время меня очень беспокоили дети:
и болели, и в учёбе немного отставали, да и за поведение было стыдно. Вот и
поехала я молиться за детей: будущее им вымаливать.
Ну, правда, у меня и муж немного
загуливал. Это тоже стало причиной паломнических
поездок: очень боялась, что он уйдёт из семьи. Страшно было остаться одной.
Мне тогда каждый раз казалось: вот вернусь
домой - и всё в жизни наладится.
Эти поездки были такой отдушиной в моей
безрадостной жизни! Работала я посменно, имела возможность замениться... В выходные
от работы дни ездила в паломничество. Не досыпала, конечно. Но всё
компенсировалось благодатью.
Детей брала с собой. Тогда проще было.
Дети «кантовались» в автобусе по-разному: когда в проходе, когда на руках. За
проезд детей я не платила. В то время милиционеры редко проверяли автобусы, но,
даже если и останавливали, то не штрафовали. Паломники, ведь…
В автобусе можно было провозить людей больше, чем было мест.
В те годы мне казалось, что я так всё правильно делала. Я была уверена, что мои дети, когда вырастут, пойдут по
правильному пути, что Господь всё управит - за мои старания...
А дети выросли - и началось!
Оказывается, скорби за детей в их школьные
годы – это ещё не скорби!
Когда-то моя мама говорила: «Детей
растить, что камни глотать». Не понимала я смолоду этих слов.
Наглоталась я этих камней! Причём, камни
росли так же быстро, как и дети.
Поехала я как-то в Почаево…
Это уже, когда дети по тюрьмам пошли.
Посоветовали мне к одному старенькому
батюшке идти на исповедь.
Я ему рассказала о своих бедах. А он: «Ты
же их в невенчанном браке родила. Что же ты хочешь? Наверное, и к бабке ездила
спасения искать?».
«Ездила, батюшка. Я же столько лет по
монастырям ездила. Ничего не вымолила. Не выдержала я: поехала к бабке, хоть и
знала, что нельзя».
И что вы думаете, ответил мне батюшка? Сказал: «Не
будешь ты сегодня причащаться. Ты нагрешила много. Сейчас ты не каялась, а плакалась
на свою судьбу».
Вот после этой поездки я перестала ездить
по монастырям. Наверное, обиделась. А может, отчаялась. Правда, ловлю себя на
том, что я всё-таки скучаю по тем поездкам.
В свой храм я хожу, конечно. А как же
иначе? Из-за страха за детей. Боюсь: хоть бы ещё хуже не было.
За себя я давно не молюсь! На себя уже сил
не хватает. Живу, - как по течению плыву.
А может, и не плыву. Пресмыкаюсь...
Я часто размышляю над молитвой Оптинских старцев. Там есть слова: «Господи, дай мне спокойствие
принять то, чего я не могу изменить, дай мне мужество изменить то, что я могу
изменить, и дай мне мудрость отличить одно от другого».
Так вот, утопая в своих скорбях, я поняла, что у меня нет ни
мудрости, ни мужества, ни спокойствия принять то, чего я не могу изменить.
Помолчав, она добавила:
- Я уже схоронила своего старшего сына. Эта рана не просто не заживает - она кровоточит с каждым днём всё сильнее, и нет на свете такой силы, что могла бы унять эту боль.
Его жизнь была сломана, исковеркана, изломана. Он уходил в беспросветную тюремных бездну не один раз, каждый раз возвращаясь, словно с того света.
Там он оставил не только лучшие годы, но и самое главное - своё здоровье. Он подорвал его безвозвратно, растратил в борьбе за выживание в том аду, где человеческая жизнь не стоит и гроша.
Тюрьма выпила из него все соки, выпила его молодость, его свет, оставив лишь тень от того мальчика, которого я когда-то качала на руках и мечтала, что станет моей гордостью.
И вот теперь его нет. Я смотрю на его фотографию, и сердце разрывается на части. Я оплакиваю не только его тело, но и ту несостоявшуюся судьбу, те дороги, по которым он так и не смог пройти. Это горе - самое страшное, что может выпасть на долю матери. Это вечная, ледяная пустота в груди, которую ничто и никогда не сможет заполнить.
Мы расстались с этой женщиной, как будто чего-то
не договорив.
Прошло много времени, но, я не могу её
забыть.
Не могу понять, почему на её судьбу выпало
столько скорбей. Она ведь всю жизнь пыталась искать спасение.
Грешна, конечно. Но ведь не одна она
грешна. Сколько не венчанных, сколько к бабкам обращавшихся!..
Я где-то читала, что один человек очень
унывал, переживая свои скорби. Он даже просил у Бога себе смерти, чтобы не
мучиться так.
Поехал к старцу за утешением. А там, пока
ждал своей очереди, насмотрелся на детей-калек, на убитых горем матерей,
наслушался от людей таких историй! Передумал: не стал ждать своей очереди. Ему
стало стыдно отвлекать старца по мелочам. А по дороге домой переоценил всю свою
жизнь и стал благодарить Бога: «Спасибо, Господи, за всё, что Ты мне дал, и
даже за скорби спасибо: по моим грехам. И трижды спасибо Тебе за то, чего Ты
мне не дал».
Я почему-то, когда писала этот рассказ,
подумала так же, как и этот человек: «Трижды спасибо, Господи, за то, чего Ты
мне не дал».
Спасибо за не исполненные Тобою мои мечты, которые, возможно, обернулись бы лишь разочарованием. Спасибо за закрытые двери, за которыми, возможно, скрывались новые скорби.
А главное - спасибо за дарованное прозрение, за понимание того, что моя судьба не такая уж и горькая.
Кликнув по картинке ниже, - вы перейдете в новый рассказ:
Затронуло душу.
ОтветитьУдалить