- Раньше я за свою дочь каждый день умирала понемногу, - тихо начала Вера Ивановна, сплетая пальцы в тугой замок. - Внутри всё выгорало, ведь моя Катюша никак не могла обрести своё семейное счастье. Душа заходилась беззвучным криком, а к горлу подкатывал едкий, солёный ком.
Каждый раз сердце обрывалось, когда я видела её сияющих подруг… Этим счастливицам судьба уже отмерила полной мерой: и дрожь девичьих плеч под фатой, и ту сладкую, обморочную радость первого материнства. Я смотрела на них и чувствовала, как невидимая игла царапает мое нутро.
А моя девочка всё оставалась одна.
Всякий раз, мысленно перелистывая пожелтевшие страницы своей ушедшей молодости, я с пронзительной ясностью понимала: ничего более ослепительного, всеобъемлющего и значимого, чем рождение дочери, в моей судьбе не случалось. Ни головокружительная первая любовь, ни шумная свадьба, ни карьерные взлеты - ничто не могло сравниться со священным мгновением, когда лежа на моих руках, мне в глаза смотрела моя дочурка.
Как и всякая мать, изнывающая от слепого, животного инстинкта защитить свое дитя от любых невзгод, я до дрожи, до умопомрачения желала Кате простого женского счастья за надежной мужской спиной.
Мне хотелось видеть её глаза влажными не от затаенных слёз одиночества, а от пьянящего, дурманящего восторга влюбленной невесты. Хотелось укрывать по ночам сопящий сверток у неё под боком, слушать нежный лепет крошечного человечка и чувствовать, как стены нашего дома наполняются новой, звенящей жизнью. Я мечтала передать ей эту эстафетную палочку абсолютной любви, чтобы она познала ту самую великую женскую полноту, ради которой, кажется, только и стоит дышать этим воздухом.