- Мое сердце раньше истекало глухой, ноющей болью от того, что моя Катюша всё никак не могла обрести семейное счастье. Душа заходилась в беззвучном крике, а к горлу подкатывал горький ком каждый раз, когда я видела её сияющих подруг - тех счастливиц, которым судьба уже щедро отмерила и трепетную радость замужества, и сладкое чудо материнства, - начала разговор Вера Ивановна.
Всякий раз, мысленно перелистывая пожелтевшие страницы своей ушедшей молодости, я с пронзительной ясностью понимала: ничего более ослепительного, всеобъемлющего и значимого, чем рождение дочери, в моей судьбе не случалось. Ни головокружительная первая любовь, ни шумная свадьба, ни карьерные взлеты - ничто не могло сравниться со священным мгновением, когда лежа на моих руках, мне в глаза смотрела моя дочурка.
Как и всякая мать, изнывающая от слепого, животного инстинкта защитить свое дитя от любых невзгод, я до дрожи, до умопомрачения желала Кате простого женского счастья за надежной мужской спиной.
Мне хотелось видеть её глаза влажными не от затаенных слёз одиночества, а от пьянящего, дурманящего восторга влюбленной невесты. Хотелось укрывать по ночам сопящий сверток у неё под боком, слушать нежный лепет крошечного человечка и чувствовать, как стены нашего дома наполняются новой, звенящей жизнью. Я мечтала передать ей эту эстафетную палочку абсолютной любви, чтобы она познала ту самую великую женскую полноту, ради которой, кажется, только и стоит дышать этим воздухом.
Однако, в последние годы (Кате уже исполнилось тридцать три года), я, то ли смирилась, то ли поняла, что она сама не стремится к семейной жизни, - я почти перестала об этом беспокоиться.
Я вижу, что она счастлива, она ведь поглощена работой: занята наукой, она все дни, а то и ночи проводит в лабораториях. Нынешний её статус вызывает у меня не только умиление и радость, но иногда даже гордость. Если она счастлива, если не хочет выходить замуж, то зачем я буду заставлять её? Или зачем горевать о том, чего нет, и чего не может быть. Некоторые её однокурсницы уже успели по два раза развестись.
- Да Вера, во время нашей молодости устроить свою судьбу было намного проще. Сам мир был устроен проще, чем сейчас. Любой девушке для счастья нужно было обязательно выйти замуж, родить ребенка и, конечно же, научиться готовить вкусный борщ.
Все остальное: работа, карьера, хобби, отдых, друзья - это тоже, конечно, было важно и нужно, - но без замужества и материнства не могло быть даже речи о женском счастье. Остаться в старых девках, быть никому не нужной, одинокой и старой – такое будущее казалось настоящей страшилкой. Такой судьбы боялись, поэтому семейные пары складывались достаточно быстро.
Мы выскакивали замуж в семнадцать-восемнадцать лет, а рожали уже в девятнадцать - двадцать один год. Рожать после тридцати лет считалось уже поздно.
Особого поиска мужа ведь на самом деле и не было. Только возраст подходил, - и мы начинали задумываться о семье.
Судьба-то, она ведь как причудливый лабиринт: кто-то выхватывал свое счастье прямо на работе, случайно столкнувшись у кулера с будущим супругом. Кто-то кружился в его объятиях до головокружения на задорных субботних танцах под хриплый голос проигрывателя. Иным суженый встречался в гулких коридорах института - юный, взъерошенный, со стопкой конспектов под мышкой.
А если девица по натуре своей была кроткая молчунья, не смеющая поднять глаз, то для нее неизменно срабатывал старый, проверенный веками метод - находили партию через седьмую воду на киселе, по родительскому знакомству.
И дело резко, без долгих прелюдий, заканчивалось в ЗАГСе. Белоснежная фата, суетливое застолье, штамп в паспорте…
Но за всей этой показной мишурой далеко не всегда скрывалась та самая испепеляющая, сводящая с ума большая любовь. У многих всё было куда прозаичнее, тише и будничнее. - Вступила в разговор Татьяна.
Чаще всего это было трезвое понимание того, что песочные часы перевернулись. Пришла пора пускать корни, обзаводиться своим углом и чугунными сковородками.
Не по зову обезумевшего сердца, а потому что так велит негласный общественный устав. Потому что неприлично засиживаться в девках, когда ровесницы уже вовсю качают детские коляски. Сплошной прагматизм, где уютное «стерпится-слюбится» становилось главной надеждой на долгую совместную жизнь.
- А я теперь решила: если моя дочь замужеству предпочитает строить карьеру и получает истинное удовольствие от продвижения вверх по службе, то почему бы не позволить ей сделать это? Теперь умные, независимые и успешные женщины не хотят терять свободу. Ведь нынешний мир дает людям намного больше возможностей для счастья, чем было у нас. Изменились ценности.
Мария Ильинична, женщина преклонных лет, слушавшая этот диалог, глубоко вздохнула и грустно сказала:
- По сути, никакие ценности не меняются. Меняется наше сознание, меняется отношение к проблеме. Но не было и нет ничего важнее семьи и семейных ценностей.
Ты, Вера, поняла, что ничего изменить не можешь, не в твоих это силах, вот и смирилась. Но твоя проблема - не такая уж и проблема. До сорока лет твоя Катя ещё может встретить мужчину, ещё и внуков тебе нарожает. Я уверена, что внутренне, именно этим ты себя и тешишь.
Ведь, что ни говори, но продолжение рода и сохранение семейного очага - это главные предназначения женщины. Без удовлетворения этих естественных потребностей женщина не может быть счастлива. Не верю, что ты навсегда смирилась с мыслью, что твоя доченька может навсегда остаться одной, а ты так и не дождёшься внуков.
Может, я грубо сказала. Прости, я, наверное, тебя обидела.
Но, вообще, я хочу развить мысль о другом. Любое горе, если оно длится много лет, притупляется в восприятии. Душа, что ли, с ним сживается? Я на себе испытала. О моих скорбях говорить не хочется. Но вы сами знаете мою боль. (У Марии Ильиничны оба сына пьют).
Незаживающая, зияющая рана - моя беда, с которой я обречена жить на протяжении стольких лет. И самое страшное, что со временем она не затягивается, а лишь усугубляется, пуская ядовитые метастазы в самые потаенные уголки моей души.
Разве можно добровольно смириться с подобным горем? Принять его как должное? Нет. Никогда.
Но так безудержно, так надрывно рыдать, выворачивая душу наизнанку, как это случалось со мной десять или пятнадцать лет назад, я больше просто не могу. Время оказалось жестоким ювелиром: оно незаметно выпило из меня все соки, источило до основания тот горючий материал, ту внутреннюю плавильню, которая раньше помогала мне хоть как-то справляться с этой всепоглощающей болью.
Я растратила весь свой запас жизненных сил. Теперь во мне осталась лишь звенящая пустота. Страдание - это ведь каторжный, изматывающий труд, требующий нечеловеческого усердия. И прежде всего - тяжелейший духовный подвиг.
Каждое утро открывать глаза и заставлять себя находить силы, чтобы встать с постели навстречу новому дню, который заведомо не принесет облегчения, перемалывать внутри острые осколки воспоминаний, ежесекундно вести изнурительную войну с собственной памятью…
На этот невидимый алтарь уходит колоссальная внутренняя энергия.
Душа устает плакать до физического истощения, и горе неизбежно переходит в глухую, тягучую фазу тихой, привычной ноющей боли.
Даже народная мудрость говорит, что разделенное горе – это полгоря. А мне его делить было не с кем. Когда невыносимо болела душа, хотелось выговориться, выплакаться, хотелось, чтобы выслушали, утешили, подарили надежду. О моей боли мало с кем поговоришь. Чаще осуждали и меня, и моих детей.
Недавно соседка вспоминала моих сынишек в детстве. Рассказывает:
«Женька надел дедушкину фуражку, взял игрушечный автомат, пришел к нам во двор, спрятался за куст сирени и - следит за прохожими.
На мой вопрос, что он там делает, ответил: «Я, тётя Шура, свой дом охраняю от цыган. Я - военный офицер».
А Витька в это время выскочил на улицу с детским велосипедиком в руках, так Женька забросал его камушками. Это значит – гранатами стрелял во врага. А теперь, Маня, твой военный офицер из запоя не выходит».
Как ножом по сердцу!
Разве не я грезила бессонными, тягучими ночами о том дне, когда смогу расправить плечи и с замирающим от восторга сердцем гордиться своими сыновьями? Разве не мои руки ласково гладили их по вихрастым макушкам, разве не мое сердце заходилось в слепом, животном страхе за каждый их синяк и шишку - я ли не оберегала этих птенцов всеми фибрами души! Разве дурному я их наставляла? Я твердила им прописные истины о чести и совести, вкладывая в каждое слово всю свою выстраданную мудрость.
Я выбивалась из сил, выжимала себя до последней горькой капли, делая для них всё мыслимое и немыслимое. Я была для них скалой - строгой, требовательной матерью, мечтала, чтобы они выросли достойными людьми, а не пустоцветами.
А мой бедный Витька… Сколько же больничных коридоров мы истоптали с ним вдвоем, сколько бессонных дежурств у его кровати я отсидела, вслушиваясь в прерывистое дыхание больного ребенка! Думала ли я тогда, цепенеющая от ужаса при виде градусника, что то хрупкое здоровье, которое я выхаживала молитвами и холодным потом, он однажды начнет так безжалостно, так цинично и остервенело гробить собственными руками…
Господи, во что превратилась моя жизнь теперь? Сколько горючих, соленых слез я пролила в гулкую темноту пустой подушки, переживая этот нескончаемый стыд и позор!
Это ведь не просто беда - это ржавчина, которая медленно разъедает материнское нутро.
Когда твою кровиночку, твое продолжение судят на каждом перекрестке сочувствующими или осуждающими взглядами, ты сама начинаешь жить с вечным чувством виноватой оглядки. И самое страшное здесь даже не чужая молва, а глухая, черная пропасть между той светлой мечтой, которую я вынашивала десятилетиями, и этой чудовищной, кромешной явью.
В моём горе меня некому утешить. Конечно, я теперь осознаю, что моя жизнь, - это мой крест. То ли за грехи, то ли для спасения души. Вот, когда я стала в церковь ходить, немного полегчало. Хотя, если хорошо углубиться в рассуждения, то и тут тешить себя нечем. Теперь у меня добавились новые переживания: с какими же тяжёлыми грехами и в каком виде предстанут мои дети перед Господом.
Про врачебную помощь даже слышать не хотят (у обоих присутствует какая-то глупая отговорка – они не хотят показываться врачам в таком виде, чтобы их на наркологический учёт не поставили. На них же со стороны все смотрят, как на ничтожества. А для меня это дети. Сердце разрывается от мысли, что они погибают. Что делать не знаю. В пьяном виде оба агрессивны.
Если раньше я мечтала, чтобы женились, надеялась, что исправятся, то теперь это уже просто не реально. Никто за них не пойдёт. Наоборот, теперь боюсь, чтоб с такой же, как сами, не связались.
Едва отзвучало последнее предложение горьких рассуждений Марии Ильиничны, как на нас внезапно опустилась почти осязаемая тишина..
Мне вдруг подумалось с пронзительной ясностью: какая же это бездонная, зияющая рана - невыплаканная, намертво вмерзшая в самую сердцевину души боль. Какое страшное одиночество сквозит в каждом вдохе женщины, у которой нет права на слабость…
Я смотрела на Марию Ильиничну, и мое сердце болезненно сжималось. В ее глазах, цвета мокрого асфальта, плескалась такая застарелая, неразделенная тоска и вековая печаль, что перехватывало дыхание. Там отражались все бессонные ночи, проведенные у детских кроватей. А голос… Голос звучал тихо, надломленно, словно осенний лист, подхваченный ледяным ветром, - столько в нем было затаенной, смирившейся грусти.
Такая она воистину крестная, неподъемная материнская доля - носить в себе эту незаживающую язву, любить до полного самозабвения того, кто методично разрушает твою старость, и при этом держать спину прямо, чтобы никто не посмел разглядеть трещины на фарфоровой маске твоей выдержки…
Тишину нарушила Татьяна:
- Сегодня мир и традиции изменились с точностью до наоборот. Это - жизнь в мире иллюзий. У девушек теперь королевские амбиции, завышенные требования к мужчинам. Ведь нет ни одного претендента, кто мог бы соответствовать таким высоким требованиям и стандартам, какие ставят, например, девушки - карьеристки. А вышла бы, например, твоя Таня, замуж в 20 лет за Женьку, взяла бы его в оборот, родила бы детей, и не скатился бы он так. Ведь какой рукастый парень был! Из-за своих мастеровитых рук и спился. Он же и техникум закончил... А не устроилась вовремя судьба - вот и вернулся к матери в деревню. Деревня его и загубила. Ведь в умирающей деревне молодые, работящие, мужчины наперечёт. Старикам трудно вести хозяйство, - вот и их зовут на помощь. А расчёт какой? Водка! Загубили парни свою жизнь этой водкой. Один Бог знает, кого Он строже накажет: тех женщин, которые за помощь рассчитывались с ними водкой, или этих бедолаг-пьяниц?!
- А ты бы, Таня, свою дочку замуж отдала за пьющего парня ?
- Так они же не стали пьяницами в 20 лет! А мой зять тоже неплохо выпивает. Просто за Иркой не так видно. Но моя дочка не хочет повторить мою судьбу. Она хочет растить своих детей в полной семье, держит его «в ежовых рукавицах».
От слов Татьяны Вера пришла в ярость:
- Давайте прекратим эти глупые рассуждения. Начинали «за здравие», закончили - «за упокой»! Не нужно "пристраивать" мою Катьку, и без ваших советов обойдёмся!
- Верочка, прости ты нас! Таня просто хотела хоть какие-то слова подобрать, чтобы немного утешить меня. У тебя очень замечательная дочка. Она обязательно устроит свою судьбу. Конечно, она не "ровня" моим сыновьям. Она встретит достойного человека.
Похожий рассказ по ссылке ссылке (кликните по сиреневому окошку)
А также рассказ "Щемящее одиночество"- здесь здесь
А также рассказ "Щемящее одиночество"- здесь здесь
Пожалуйста, оставьте свой комментарий ниже , проставьте отметку затронул ли Вас рассказ, подпишитесь на мой блог и т.д.
В моём блоге вы можете почитать рассказы о жизни людей, оказавшихся в тяжёлой жизненной ситуации, об их опыте преодоления скорби, о пути к Богу.
Кликнув по картинке ниже, вы перейдете в новый рассказ:
Комментариев нет:
Отправить комментарий